Станислав Лем. Библиотека XXI века -
63 >
авторов на то, что они составили портрет человечества. В бухгалтерском
разделении человечества на части по занятиям, чтобы они соответствовали
рубрикам, видна старательность патолога, расчленяющего трупы, и, пожалуй,
злость. Ведь среди тысячи слов предметного указателя вообще нет такого как
"человеческое достоинство".
Философский корень, о котором я вспомнил, вызвал также и другую
критику. У меня создалось впечатление (добавлю это в скобках), что Одна
минута привела интеллектуалов в состояние некоторой паники. Они считали, что
вправе обходить молчанием такие продукты массовой культуры как Книга
рекордов Гиннеса, но Одна минута вбила им клин в головы. Рассуждали
о том,
правда ли, что хитрые Джонсоны подняли свою книжку на значительную высоту
только благодаря ученому и методическому введению. Они также предвосхитили
много упреков, ссылаясь на современных мыслителей, считающих правду главной
ценностью культуры. А раз так, то дозволена, и, даже, необходима любая
правда, в том числе самая унизительная. Итак, критик-философ сел на того
высокого коня, стремя которого держат Джонсоны, и сначала правильно их
оценил, а затем уничтожил.
С нами обошлись -- писал он в "Энкаунтере" -- почти буквально тем же
способом, которого так сильно боялся Достоевский в Воспоминаниях человека из
подполья. Достоевский считал, что нам угрожает указанный наукой детерминизм,
который выбрасывает на свалку суверенность личности, видя в ней вольную
волю, когда эта наука сумеет предсказывать каждое решение и каждое чувство
как движение механической клавиши. Он не видел другого выхода, другого
спасения перед лицом безжалостной предсказуемости поступков и мыслей,
которая лишит нас свободы, кроме безумия. Его Человек из Подполья собирался